Художник Николай Луговенко
Только теперь попалась мне на глаза давно написанная статья эсера Авксентьева «Patriotica», и теперь же я прочитал книгу кн. С. Волконского «Мои воспоминания». Один барин, помещик, другой революционер и присяжный народолюбец. Оба говорят о родине, о России. Говорят по-разному и, что важнее, говорят разное.
Авксентьев, я в этом не сомневаюсь, по-своему любит Россию. Но его статья — почти научная диссертация на тему «како россиянам надлежит отечество любить». Он так уверен, что нашел ключ к этому «како», что почти присваивает себе исключительное право любви. Кто не думает так, как он, и кто не действует так, как он, тот не любит России. Любовь к родине — удел немногих: его, Авксентьева, и его политических друзей. Все остальные (т.е., в сущности, почти все русские в России и за границей), не любят родины, что и доказывают, не следуя его, Авксентьева, указаниям. Прочитав «Patriotic’y», я пожалел, что Авксентьев не пошел по своей дороге. Из него бы вышел хороший школьный учитель.
По политическим взглядам я гораздо ближе к Авксентьеву, чем к кн. Волконскому. Более того, кн. Волконский для меня человек «другого стана», того «стана», с которым я боролся всю жизнь. И однако, книга его взволновала меня. Кн. Волконский не учит «любви». Он даже не говорит «люблю». Но каждая страница его «Воспоминаний» пышет не только любовью, но влюбленностью в родину, т.е. в Россию. Вот тут и нужно условиться, что мы понимаем под словом «Россия».
Для кн. Волконского «Россия» огромный и многосложный мир. Россия — язык. Россия — быт. Россия — вера. Россия — природа. Россия — люди. Россия — стихотворения Тютчева и «говор пьяных мужиков». Россия — итальянские мастера в Тамбовской глуши и семечки «товаришшей» во дворцах. Россия — колокольный звон деревенской церкви и католичество кн. Елисаветы Волконской. Россия — липовая аллея, скошенный молодой дубок и Борисоглебская черноземная грязь. Россия — ангельский лик и звериная морда. Кн. Волконский одинаково любит все.
И ни происхождение, ни партийность тут не причем. Кн. Волконский родился с этой любовью, и будь он кадет, эсер, крестьянин или рабочий, он так же естественно, не рассуждая, «нутром» любил бы Россию и отграничил бы партийные и иные разные рассуждения от этой своей любви. Сначала — Россия, сначала вот этот скошенный случайно дубок и загоревшийся закатным пламенем георгин, а потом уже «параграфы» и «программы». Оттого и книга кн. Волконского написана русским, чистым, точным, без иностранных слов, языком.
Статья Авксентьева написана по-другому. Она написана так, как говорит «интеллигентское» поколение, т.е. на некоем свойственном нам «воляпюке». Не оттого ли это, что Авксентьев говорит о «разумной» любви? Но разве любовь бывает разумной? Но разве, любя Россию, возможно не любить ее недостатков, ее грехов, ее преступлений, ее «семячек», даже «звериной морды»? Или «полюбите нас беленькими»?.. Но «беленькими» нас полюбят и иностранцы. Или надлежит любить только «свою», т.е. мне удобную, мне приятную, меня оценившую, меня наградившую Россию? Меня — нас, ибо мы — «партия», и я «партия», и если Россия не «моя», не «наша», то она уже не Россия.
В своей любви к родине кн. Волконский не только не наставник и не учитель, но он еще беспартиен. А Авксентьев и учит, и наставляет, и в словах его вместо «скошенного дубка» чувствуется П.С.Р., т.е. «программа», «тактика», «конференция» и прочее, почти личное, почти Авксентьевское, семейное. Но ведь не было наших партий, а в веках стояла Россия. Но ведь завтра не будет меня, Авксентьева, кн. Волконского, а в веках будет стоять Россия. Любовь к родине не только любовь к настоящему, но и к тому, что было, но и к тому, что будет. Пусть было плохое, пусть есть плохое, пусть будет плохое. Все равно, родины нельзя не любить.
Да и как изменить плохое, как добиться хорошего без этой нерассуждающей, изначальной любви? Ведь только эта любовь указует пути. Ведь не тот за 2-ой или 3-й интернационал, кто любит все человечество, а тот, кто не любит родины, кто не любит России. Нельзя одинаково любить и австрийских, и русских крестьян, и турецкий и русский язык, и Токио и Москву, и Юнгфрау и «Борисоглебскую грязь». Нельзя одинаково любить свою мать и чужую, пусть очень добрую женщину. Можно придумать «программу», но не выдумаешь любви. И лучше ошибаться, любя, чем замкнуться в холодную, из книги вычитанную, непогрешимость. В статье Авксентьева много разума, много холода, много «непогрешимости». В книге кн. Волконского только любовь. Не поэтому ли кн. Волконский по мере сил своих действенно служил родине последние, беспримерно трудные годы? И не губило ли, не сгубило ли нас, не только «скобарей» и «калуцких», а нас всех, неграмотных и «ученых», наше неумение любить Россию? Мы любили «партии» и «программы», демократию или самодержавие, но о родине забывали. Вспомним ли мы о ней завтра, когда в третий раз прокричит петух?
Савинков Б. О родине // За свободу. 1923. 7 октября. № 228 (977). С. 2
Краткая справка: Борис Савинков - один из лидеров партии эсеров, руководитель Боевой организации партии эсеров. Участник Белого движения, писатель (прозаик, поэт, публицист, мемуарист; литературный псевдоним — В. Ропшин).
Journal information