Татьяна (tvsher) wrote,
Татьяна
tvsher

И снова о Колчаке...

Посвящается новоявленным *экспертам* по белому движению, да и по-другим вопросам тоже, т.к.подход у всех этих *экпертов* один как правило, к сожалению...

Оригинал взят у dneprovskij в И снова о Колчаке...
...И снова мелом
На воротах Бухенвальда
Напишет Гёте:
"Каждому - Своё!"...


Уж, казалось бы, сколько уже за последние годы в Живом Журнале было сказано об адмирале Колчаке - а повод для разговора о нём, равно, как и о том явлении, что в совецкой историографии было принято обозначать термином "колчаковщина", всё равно есть. Я вообще не хотел рассматривать "колчаковскую" тему именно с тех позиций, с которых собираюсь сделать это сегодня, однако же, сделать это придётся. А поводом к этим рассуждениям послужила фраза, которую 7 февраля нынешнего года написали мне в одном из комментариев на ФБуке, где я выставил что-то из своих прежних текстов, посвящённых личности Верховного Правителя. Фраза эта была написана в том ключе, что "...проворонил-де, Александр Васильич всё, что мог, упустил всё, что можно и что нельзя было упускать, и даже свою любимую даму не уберёг - а значит, туда ему, в прорубь ангарскую, и дорога...".


На фото: торжественный парад 1-й Стрелковой дивизии Чешско-Словацкого экспедиционного корпуса
по случаю 1-й годовщины освобождения Иркутска от большевиков. 26 мая 1919 г., набережная Ангары.

Признаюсь, фраза эта, которая по началу сильно задела меня за живое, уже через несколько минут заставила призадуматься. Ведь не секрет, что именно такое отношение к участникам и лидерам Белого военно-политического движения 1918-1922 г.г. является если и не официальным, то самым массовым в современной России: мол, коли Белые не смогли победить большевиков, то так им и надо. Обыватель - он ведь, тварь такая: он проигравших не любит, ему подавай победителей. И максимум, на что способен обыватель - это лишь, походя, пожалеть проигравших - дескать, что ж поделаешь, если История так рассудила? - да и пойти дальше. И вот у меня, господа, возникает совершенно закономерный вопрос: а есть ли у этого обывателя хоть какое-то моральное право для подобных оценок?

Я поясню свою позицию. Не секрет, что в гражданской войне 1918-1922 г.г. приняло участие далеко не всё взрослое мужское население бывшей Российской Империи, но лишь малая его часть: всего, по разным оценкам, от пяти до десяти процентов всего взрослого мужского населения страны. Повторяю: от пяти до десяти процентов - включая сюда всех - и Белых, и красных, и участников национальных формирований народов бывшей Империи, воевавших за независимость своих стран как против красных, так и против Белых, и всевозможных бандитов-"анархистов", вроде, недоброй памяти, Махно, Котовского и Каландаришвили. Основная же масса взрослого мужского населения (включая сюда и немалую часть бывшего офицерского корпуса Императорской Армии) предпочла тихонечко отсидеться в стороне, переждав, чем закончится эта всероссийская заваруха - чтобы потом, быстренько заверить победителей в своей лояльности, и, как говаривали всё те же совецкие историки, вернуться к мирному труду.

Герой совецкого мюзикла, придурковатый и хитрый Дед Ничипор, бормочущий: "Опять, кажись, власть меняется!..." и то стаскивавший с головы, то вновь натягивающий будёновку, в зависимости от того, к кому именно переходит станица Малиновка - это, пожалуй, самый лучший собирательный образ и этакий "групповой портрет" большей части тогдашнего (да и нынешнего тоже!) населения страны. И с обще-человеческих житейских позиций этого "всероссийского Деда Ничипора" до определённой степени даже можно понять: в конце концов, господа, мы с вами - не коммунисты какие-нибудь, чтобы требовать от каждого холопа "классовой сознательности", верно?... Но главный наш вопрос - в другом, и звучит он так: а какое, собственно, моральное право есть у современных потомков этого "всероссийского Деда Ничипора" выносить оценку проигравшей стороне, если их прямой предок в то время предпочёл отсидеться за печкой или спрятаться за бабью юбку? И ладно бы, если бы он, предок этот, только за бабью юбку прятался - так ведь он же ещё и гадил исподтишка тем, кому его "надменные потомки" ныне выносят свой собственный "приговор истории".

В последние годы, в годы красного реванша, стало модным вытаскивать на свет Божий разного рода "свидетельства зверств белогвардейщины". Так, совсем недавно наткнулся я у кого-то в ЖЖурнале на скан со старой фотографии: на ней были изображены трупы каких-то бородатых сибирских мужиков, валяющиеся возле бревенчатой стены избы или сарая. Подпись под фотографией сообщала, что это-де, "жертвы колчаковщины", что они были разстреляны по приказу полковника такого-то за то, что укрывали не то продовольствие, не то фураж - и вот за это их пустили в расход, а их деревня (по-моему, в тексте называлась какая-то деревня в современной Новосибирской области) в наказание была сожжена.

Если мы с вами, господа, примем на веру, что всё так оно и было, и что автор не подсунул нам фотографию каких-нибудь жертв Тамбовского возстания, которое подавлял красный герой Тухлочевский, то и в этом случае нам останется лишь констатировать, что жестоко, очень жестоко поступили с мужичками те, кто отдал этот приказ, и те, кто привёл его в исполнение. Однако, если мы погасим вспыхнувшие в наших душах естественные эмоции, то будем вынуждены констатировать следующее: с мужиками поступили крайне жестоко, но вполне заслуженно: ведь, отказываясь поставлять воюющей армии фураж и продовольствие, они не просто занимались саботажем - они ставили под удар боеспособность воюющей армии. Мало того: своими действиями они ещё и подавали очень нехороший пример другим таким же мужичкам из соседних деревень, не так ли? А la guerre - comme à la guerre, как говорят французы... И, как хотите, господа, но лично у меня нет сочувствия к этим разстрелянным мужикам, чья деревня - в назидание другим! - была сожжена до тла: ведь очень может быть, что продовольствие и фураж они укрыли именно от того полка или батальона, в составе которого в тот год находился мой прадед. Ведь, в этом случае получается, что своим саботажем они подвергали опасности жизнь моего родного прадеда - а стало быть, из-за их действий и я бы вполне мог не появиться на свет. Такая вот, понимаете ли, материалистическая диалектика, будь она неладна...


На фото: трупы расстрелянных крестьян-саботажников, подрывавших боеспособность Сибирской Армии (обе фотографии взяты ОТСЮДА)


Впрочем, "несчастные сибирские мужики" ведь не только укрывали от Белых войск продовольствие и фураж - они ведь занимались ещё и гораздо более гнусными делами. Ниже я позволю привести себе небольшой отрывок из рассказа "Путь, не отмеченный на карте" сибирского писателя первой половины прошлого века Исаака Гольдберга - в нём автор повествует о печальной судьбе пятерых офицеров Белой армии, которые вынуждены пробираться по зимней сибирской тайге вслед отступающей армии. И пусть вас, господа, не смутит имя и национальность автора, фрагмент из рассказа которого я предлагаю вашему вниманию: Гольдберг не был никаким комиссаром в пыльном шлеме, и вообще не принимал участия в гражданской войне - с апреля 1917-го по февраль 1920-го он был гласным иркутской Городской Думы. И не нужно упрекать меня в том, что вместо официального документа я привожу здесь отрывок из художественного произведения: его автор лишь облёк в художественную форму то, о чём хорошо было известно в 1920-е годы по всей Сибири - рассказал о том, как сибирские христолюбивые мужички превратились в настоящих охотников за головами отступающих и отбившихся от своих частей офицеров и солдат Сибирской армии.

Итак, пятеро колчаковских офицеров во главе со старым полковником, пробираются через зимнюю сибирскую тайгу, и путь их лежит через некое таёжное село Иннокентьевское:

...Шли по карте-двухвёрстке, которую на остановках долго изучали полковник и рябой хорунжий. На карте точки и полоски. А в тайге тропки извилистые залегли от деревни до леса, от горы до горы, от речки до речки. Ищи не ищи - не найдёшь этих троп на карте двухвёрстной. Полковник нахмурился и цедит:

- На Кедровый перевал дорога ведёт через большое село Иннокентьевское... Неладно... Другим направлением - вёрст тридцать лишних. Гм... Как вы полагаете, Могилёв?...

Хорунжий сплёвывает через зубы по-цыгански: непривычный английский трубочный табак гонит обильную слюну.

- К чёрту! Тридцать вёрст лишних! Наплевать, пойдём через Иннокентьевское!...

- Вы полагаете?...

- Не полагаю, - кривит губы хорунжий, и глаза его поблескивают, - не полагаю, а уверен, что нужно идти через Иннокентьевское...

- А я думаю - наоборот, нужно бы обойти это село... Кто их там знает? Идём пока хорошо, не было бы хуже... Хотя Кедровый перевал, грязные зимовья, вши... Надоело всё это... Да, да!

<...>

Зима обложила село рыхлыми снегами и словно усыпила. Но вот в морозный полдень собаки заливчато по-новому залаяли и насторожили острые, чуткие уши. По запущенному снегом льду реки кто-то ехал, направляясь к въезду на берег, к селу. Собаки кинулись навстречу. За ними мужики, бабы, ребятишки. Вот запотевшая, окутанная паром лошадь взобралась на угор. У саней люди, на людях оружие.

- Ой, батюшки! - зволнко взвился бабий крик, - никак начальство какое-то! Глядите-ка!...

Хорунжий двинулся вперёд. Он остановился перед толпой, поглядел на неё.

- Ну, здравствуйте, православные!

- Здравствуй, здравствуй...

И обычное таёжное:

- Чьи будете?

Слегка отталкивая в сторону хорунжего, встал перед толпою тот, пятый, Семёнов или Степанов:

- Проходящие... Мимо вас едем. Думаем отдохнуть. Обогреемся, чаю напьёмся...

- Чаю?! - в толпе смех и укоризна, - Ча-аю!... Мы нонеча травку пьём, бадан... Чаю второй год не пробовали... Чай-то теперь - до свидания!...

- Ничего, - тихо улыбается Степанов, - у нас с собой чай-то свой есть...

- Ну-ну! Воды у нас много!

Баба выдвинулась:

- Пожалуйте, господа, в мою избу: вот тута-ка, совсем близко!... Пожалуйте, не побрезгайте!

За ней другая, перебивая:

- У нас пятистенная изба! К нам, господа хорошие! У нас и убоинка есть!...

Мужики помалкивающе приглядываются. Проталкивается средь баб спорящих старик:

- Цыц вы!... Сороки!... Отстаньте!...

И бабы отходят, замолкают и выжидающе поглядывают на гостей нечаянных.

Старик подходит к Степанову, оглядывает остальных. Хозяйским взглядом окидывает лошадь, шарит мимоходом по поклаже, снегом запорошенной.

- Эх, лошадь-то как вы упарили! Выстояться ей нужно, отдохнуть.

Потом берёт лошадь под уздцы и ведёт в деревню.

- Пожалуйте, господа проезжающие! Пожалуйте! - спокойно, но настойчиво говорит он. И все отодвигаются, дают ему дорогу. Хорунжий крякает не то сердито, не то довольно. Но идёт за стариком, а за ним все остальные. <...>


На фото: иркутский писатель Исаак Гольдберг и обложка первого издания его книги
"Путь, не проложенный на карте", 1927 год (из личной коллекции автора)



Здесь мы прервём ненадолго господина Гольдберга, ибо далее он подробно описывает, как хлопочут вокруг гостей селяне, как отогреваются и отпиваются чаем путники. Как говорят они с селянами об их житье-бытье, и как те потчуют гостей убоиной (т. е., дичью), да простодушно рассказывают гостям, что всё бы хорошо, да только последние два года торговцы к ним в село не ездят... что вместо чая и махорки приходится заваривать траву бадан и курить самосад - а вообще, жить пока можно... что никаких таких "белых" и "красных" они и знать не знают... А старый барин-полковник угощает хозяина английским табаком, да радуется: эх, мол, какой у нас замечательный русский народ - с таким-то народом мы матушку-Россию восстановим после войны! - и т. д., и т. д., и т. д..

Но вот проезжие гости на следующий день покидают село - и мы опять передаём слово Исааку Григорьевичу Гольдбергу:

..Спустились с угору сани, за санями трое (двое на поклаже: так сменами всю дорогу и едут по двое). Завернули на речную дорогу, промелькали по ней, потом скрылись. Значит, снова Иннокентьевское отрезано от вселенной. И снова в селе нудный, надоевший покой. Улеглись собаки, свернулись клубком под крылечками, в конурах. Там, в полутьме, на холоде, грезят о насте, о глубоких следах уходящего зверя, о сытости, о свежей крови. Над избами вьются белые столбы дыма, в избах плетутся оживлённые недавним происшествием разговоры. Трещат бабы: всё-то они заметили, всё выглядели! Ничего не укрылось от острых бабьих глаз.

- Лопоть-то у них какая обрядная, да крепкая!

- Всё, девки, новое, крепкое.

- Рубахи сатиновые... Под верхонками перстянки меховые, мягонькие!...

А главное-то, до главного бабам дела нет.

- Оружие исправное, - скупо делятся меж собой мужики. - У одного, у молоденького-то, многопульное.

- Поди, скорострелка!...

- Самый раз на медведя или сохатого!...

И в глазах светится оживление, тайная мысль какая-то жжёт глаза изнутри. Невысказанная мысль. Несложившаяся. Вспыхивающая затем, чтобы, может, мгновенно же умереть... Эй, полковник! Ваше высокоблагородие! Гляди на карту-двухвёрстку, разглядывай, разыскивай там пути!... Вот толстой, жирной чертой тракты указаны; вот ниточка посёлков; вот точечками даже тропы охотничьи обозначены... Гляди, изучай!

- А где тропа смерти?

Эй, полковник! Брось карту-двухвёрстку: на ней не нанесён главный путь, твой настоящий, твой последний путь... <...>


Закроем на этом месте книгу? Вам, господа, полагаю, уже и без того понятно, чем кончились приключения главных героев рассказа? Лошадь пришлось пристрелить, больной командир стал отставать, и его вместе с молодым прапорщиком решено было "оставить до прихода помощи". Ещё раньше исчез пятый член отряда - тот самый, Семёнов, или Степанов. А тем временем, почуяв человека, по следу господ офицеров пошли голодные волки. Но и не только волки: ещё раньше по следу людей пошли шакалы - сытые, бородатые, христолюбивые шакалы, с крестиками на гайтане - те самые, что незадолго до того принимали их в своём селе, кормили убоиной. Те самые шакалы, село которых не знало войны, в котором царила скука - и лишь бабы завистливо судачили о том, что у чужаков и рубашки сатиновые, и "лопоть" (честное слово, не знаю, что это такое!) справная. Господа офицеры - они все, скорее всего, горожане (разве что, господин хорунжий - откуда-нибудь с Кубани или с Дона) - и против двуногих сибирских шакалов, знающих тайгу, как свои пять обгрызанных пальцев, у них шансов не было.

И не надо, господа, рассказывать сказки о том, что Колчак, мол, "всё протанцевал, включая свою ППЖ" (так написал мне давеча в ФБуке один комментатор), не надо в стотысячпятисотый раз включать старую пластинку с песней о "жыдокомиссарах" - и уж тем более, не надо с умным видом рассуждать о том, что Верховного Правителя, мол, предали союзники, предали чехи, предал Жанен - потому, что ещё раньше его, равно, как и его армию предали христолюбивые и сивобородые двуногие шакалы. Те самые, что просидели всю гражданскую войну за бабьими юбками в своих иннокентьевках. Те самые, что являются прямыми предками некоторых из вас.

Всю жизнь прожив в Иркутске, я много раз слышал от людей, которые либо сами переселились в областной центр из городов и деревень, расположенных по Транссибу, либо их родители переселились оттуда - рассказы о том, как их дедушки-прадедушки вот таким вот незамысловатым образом добывали себе и хорошее стрелковое оружие, и одежду-обувь, а то и часики, и золотишко. И, что удивительно - никто из рассказчиков не чувствовал никакой неловкости, ни тени стыда за предков, которые выходили на такой вот "промысел": стреляли в спины солдатам и офицерам воюющей, вообще-то, армии - просто, ради того, чтобы обобрать убитого. И ведь не голодали, не бедствовали при этом: убоину жрали - сохатинку, медвежатинку - правда, с чаем и табачком перебои были... Повторяю: ни разу не слышал я от рассказчиков ни ноты раскаяния - наоборот, в их интонациях сквозила гордость за то, что их предки проявили смекалку. В России ведь традиционно слово "подлость" маскируют, называя эту самую подлость - "народной смекалкой". А я-то всё думаю и гадаю: почему же в прежние времена этот добрый и такой смекалистый народ именовали не иначе, как подлое сословие?...

Судить того или иного исторического деятеля, изучать и разбирать допущенные им просчёты и ошибки - дело, безусловно, интересное. И у нас, чьи предки сражались вместе с Колчаком против большевизма, моральное право на это есть. А вот у наших оппонентов, пусть даже на лацканах их пиджаков красуются университетские "ромбики", будет не лишним поинтересоваться: а чем, собственно, занимались их прадеды в то время?... уж не стреляли ли в спины нашим прадедам, чтобы проверить содержимое их карманов, да стянуть сапоги?... А то, знаете, сильно раздражает в последнее время, когда роль "беспристрастных экспертов" пытаются брать на себя всевозможные красные шакалята. Надо бы указать им на их место.






Tags: XX век, Сибирь, друзья., история, мысли вслух, перепост, судьбы
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo tvsher january 2, 14:51 48
Buy for 10 tokens
Моему журналу пять лет. Маленький, но таки юбилей)) За эти годы ведение журнала вошло в привычку. День, когда не вышло ни одного поста.. ну не то, чтобы потерян, просто как-то получался незавершённным что ли. Так что и в этом году будут выходить посты, а вы, мои друзья и читатели, смотреть…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 57 comments