июнь 1877
[1879 год]июнь 1879
июль и август 1879
сентябрь и октябрь 1879
[1880 год] март 1880
апрель и май 1880
июнь 1880
июль 1880
осень 1880
[1886 год] июнь 1886
июль 1886
август 1886
сентябрь 1886
октябрь 1886
[1888 год] август 1888
сентябрь 1888
октябрь 1888
ноябрь 1888
декабрь 1888
[1889 год]январь 1889
февраль 1889
март 1889
апрель - май 1889
[1890 год]январь 1890
февраль и март 1890
ноябрь 1890
декабрь 1890
[1891 год]зима 1891
весна 1891
лето 1891
осень 1891
[1893 год]зима 1893
весна 1893
осень 1893
[1896 год]зима 1896
весна 1896
[1899 год]зима 1899
весна 1899
лето 1899
осень и зима 1899
1 марта. Пятница. 1 неделя поста. Петербург. Вечером. Только отъисповедовался.
Утром на похоронах Авг[уста] Ант[оновича] Герке пастор Фрейфегер в Аннинской церкви произнес прекрасную проповедь. Преждеосвященная обедня в Петропавловском соборе. Государь взглянул на меня почему-то очень приветливо и сказал, что получил сведения о том, на каких неделях поста, какие военно-учебные заведения говеют. Сведения я послал по его желанию.
Гр[аф] Кутузов прислал мне свое последнее стихотворение:
«К небу далекому, к Божьей святыне
Тщетно подъемлю я взор:
Пламя души моей гаснет в пустыне,
Как позабытый костер.
В пышной темнице бездушного света
Тщетно зову я друзей -
Зов мой смолкает в толпе без ответа,
Словно в безлюдье степей.
Жутко и холодно сердцу усталому
В этой пустыне немой,
Время скитальцу в пути запоздалому
К ночи вернуться домой.
Время уйти от вражды и молчания
Трупов, гробов и могил
В царство родное любви и сияния
Ангелов, душ и светил!»
Что за прелесть! — Со всеми детьми — кроме Гаврилушки, который, как и мы, тоже исповедуется в Висбадене — ходили в часовню Спасителя.
У меня был с докладом Епанчин.
3 марта. Воскресенье. Сегодня Пажеский корпус праздновал свой годовой праздник. Я поехал туда к началу обедни, а жена к концу. После молебна, когда Пажи построились в 3-й роте, мы вошли туда, я обошел фронт, поздоровался, поздравил с праздником и прочел Высочайшую телеграмму.
До сих пор Государь никогда не поздравлял Пажеского корпуса; я доложил, не угодно ли будет посылать телеграмму, также, как Павловскому и Александровскому у[чили]щам.
Царь велел мне обратиться к флигель-адъютанту гр[афу] Гейдену, который представляет Его Величеству к подписанию проекты телеграмм. За завтраком мы с женой сели среди старых кадет; соседями жены были гр[аф] Н.П. Игнатьев и А.Ф. Миркович, а моими Мусин-Пушкин (отставной) и Б.Е. Мейендорф. — Уезжая из корпуса, увидали необыкновенное множество народу на Невском и массу пешей и конной полиции. Нельзя было разобрать, в чем дело; потом говорили, кто — что студенты бунтуют, а кто — что это фабричные Обуховского завода. — Заезжали в Академию наук, где готовят выставку исторических портретов. — Были у старушки Анненковой и у Т.М. Лазаревой. — Принимал у себя офицера-воспитателя Полоцкого корпуса подполк[овника] Правикова. У него вышло небольшое происшествие в VI классе, после которого он, несмотря на свою привязанность к отделению, попросил дать ему другое отделение. Он произвел на меня прекрасное впечатление.
4 марта. Понедельник. Утром академик Шахматов прислал мне по моей просьбе молодого крестьянина Череповецкого у[езда] Новгородской губернии Соснина. Этот Соснин не так давно прислал мне, как президенту Академии письмо, отправленное мною председательствующему в Отделение русск[ого] языка и словесности. Письмо было написано вполне грамотно; к нему были приложены и совсем недурные стихи. Юноша писал, что тоскует от невежественной обстановки и просил дать ему занятие. Шахматов придумал взять его к себе в библиотеку Академии. Совсем простой крестьянин, говорящий «учился с учителям» и «у меня братьей», и пишущий совсем правильно. Светлые, ясные глаза. Между прочим, был у меня в Гл[авном] Управлении с моего разрешения Михайловский юнкер, бывший Полочанин Мрозовский (я знал его кадетом), и волнуясь, весь в слезах, просил устроить его сестру в институт. Бедный, милый юноша! — Завтракал у нас М.И. Драгомиров с женой и дочерью. — Днем на кустарной выставке в Таврическом дворце.
5 марта. Вторник. В 9 утра поехал в 1-й корпус. Побывал в IV классе на уроке истории у преподав[ателя] Сретенского. Сел подле Шпынова. В VII кл[ассе] 3 отд[еления] сидел подле Владимира Федорова на русск[ом] языке. Разбирали «Горе от ума». Александров прочел наизусть монолог Чацкого «А судьи кто», тот самый, который я читал накануне со сцены. В V классе сидел подле Гремма на уроке истории. Обходил столы во время завтрака, зашел в лазарет и вернулся домой прямо к завтраку. — Принимал германского посла Альвенслебена и посланников японского и португальского. — Плеве был у Павла Егоровича: в обществе, особенно в правительственных кругах, сильно смущены избранием Максима Горького в почетные академики. Оказывается, он состоит под следствием за прикосновенность к беспорядкам на Сормовских заводах. — Вечером в Дворянском собрании прекрасный концерт под управлением прибывшего из Вены капельмейстера Малера. Играли симфонию Героическую Бетховена и G-moll'ную Моцарта. Малера упрекают за медленные темпы; по-моему, при исполнении старой музыки, это скорее достоинство. Чудесно провел он Vorspiel и Liebestod из «Тристана» Вагнера..
6 марта. Среда. Утром 7 марта. После оттепели опять 12 мороза; выпал снег и санный путь поправился. — Их Величества и семья приезжали в Академию наук для осмотра выставки исторических портретов. Она обнимает время от 1700 до 1850 года; выставлены работы портретистов русских, и тех из иностранных, которые писали в России. Разрешено выставить некоторые портреты из дворцов Зимнего, Петергофского и Гатчинского. Я выставил лучшие вещи из Павловска, напр[имер], большой портрет Имп[ератрицы] Марии Федоровны работы Lampi, писанный в 1795 г.
На выставке Минни отвела меня в сторону и высказывала сетования по поводу избрания М. Горького; ей об этом с негодованием говорил градоначальник Клейгельс. — Из Академии поехал к министру Ванновскому; он накануне написал мне, что просит быть у меня по важному делу. Я предчувствовал, что речь будет о М. Горьком, и не ошибся. Ванновский прочел мне, полученное им накануне от Государя, письмо; он писал, что возмущен избранием Горького, литературное наличие которого не оправдывает избрания, а политическая неблагонадежность не дает Академии права избирать его, Академия сильно виновата, позволив себе избрать подобное лицо. Он поручает министру передать Академии свое повеление об отмене избрания.
Мы согласились с Петром Семеновичем, что лучше убедить Государя взять назад свое решение, в виду того, что лучше не пользоваться в данном случае Государевым Именем, а устранить избрание Горького в силу закона о состоящих под следствием.
Не скрою, что это происшествие сильно меня встревожило. — Вечером был на Педагогических курсах (Макаровских) в Соляном городке.
9 марта. Суббота. Мраморный. 10-го. Тревожный день. Из дому не выезжал, горло побаливало. С волнением ожидал Ванновского, обещавшего мне заехать прямо из Зимнего дворца после своего доклада. Дома нашлось немало дела.
Я поручил Палиголику переговорить с Шильдером и узнать, не пожелает ли он вместо назначения директором Псковского корпуса, (Боголюбов уже подал в отставку), посвятить себя воспитанию наших мальчиков. Шильдер, кажется, склонен остаться у нас.
Мы сидели за завтраком, когда приехал министр и я поспешил к нему. Ему удалось убедить Государя, чтобы признание недействительности выборов Горького исходило только от Академии, а не от Высочайшей власти. Государь сам набросал карандашом проект сообщения в «Правит[ельственный] вестник», и требовалось лишь сделать некоторые редакционные поправки.
Спишу теперь письмо Царя к Ванновскому от 5 марта: «Петр Семенович, известие о выборе Горького в Академии Наук произвело на меня, как и на всех благомыслящих русских прямо удручающее впечатление. Чем руководствовались почтенные мудрецы при этом избрании — понять нельзя?
Ни возраст Горького, ни даже коротенькие сочинения его не представляют достаточное наличие причин в пользу его избрания на такое почетное звание.
Гораздо серьезнее то обстоятельство, что он состоит под следствием. И такого человека, в теперешнее смутное время, Акад[емия] Наук позволяет себе избирать в свою среду. —
Я глубоко возмущен всем этим и поручаю вам объявить, что по моему повелению выбор Горького отменяется.
Надеюсь хоть немного отрезвить этим состояние умов в Академии. — Николай».
Днем у меня состоялось очередное заседание Отдел[ения] русск[ого] яз[ыка] и словесности. Так как выезжать не мог, то пригласил членов к себе. Я рассказал о том, что произошло вследствие избрания Горького, о письме Государя, о том, что «Устав о предупреждении и пресечении преступлений (прим[ечание] II к ст[атье] I) дает Академии основание признать выборы недействительными и что на другой день появится соответственное сообщение в «Правит[ельственном] вестнике». Сейчас после заседания получил от Ванновского текст сообщения. В нем оказались редакционные неточности, касавшиеся наименования Отделения. Поскорее написал об этом министру и часа через два получил от него проект сообщения в исправленном виде. Вызвал редактора «Правит[ельственного] вестника» К.К. Случевского и передал ему переписанное мною сообщение. Имел неосторожность просить его напечатать это сообщение без заголовка: «От Императорской Академии наук».
12 марта. Утром. Пели у нас Пвлоны не дурно, но и не очень хорошо. После обедни спустились с ними в Белую столовую и там завтракали. Опять каждый из детей и я взяли в соседи по два юнкера: Иоанчик двух бывших кадет 1 -го корпуса, Костя Нижегородца, а Олег и Игорь кого попало, т.к. из кадет их будущих корпусов, Полоцкого и Петровско-Полтавского, не было ни одного юнкера. К Татиане я посадил двух симбирцев, т.к. она считает себя симбирским кадетом. Она нисколько не стеснялась и свободно болтала с Артамоновым и Георгиевским. Я взял унт[ер]-офицеров Нацвалова и Александрова. Олег очень скоро познакомился с юнкером Даниловым (3-го Московского), по-видимому, добродушным и веселым малым, и потом все ходил, держа его за руку. Показывали юнкерам наши жилые комнаты, картины, редкости. — Днем написал м[инист]ру вн[утренних] дел с просьбой о распоряжении перепечатки газетами сообщения о недействительности выборов Горького от имени Академии. Сипягин исполнил это немедленно же. — Вечер провел у нас Сергей.
24 марта. Воскресенье. Получив одобрение Палиголика, я вчера вечером приступил к переписыванию начисто. Начал в 9-м часу вечера, к полуночи было написано 8 страниц большого формата. Не сумел сократить более значительно. Надо дать в контору для снятия копий. Эта распря с Куропаткиным, это глупое, затруднительное положение, созданное приказом 22 января, не подтверждающим закона, а вносящим новые им непредусмотренные, вредные делу особенности, меня давят и гнетут, как человека, который попал в сети, и тщетно старается высвободиться. Ах, если б к Пасхе удалось покончить с этим недоразумением и со свободною душою пуститься в объезд корпусов! Днем ходили с женой и детьми гулять. Заглянули в придворный конюшенный музей. Ужасно видеть царскую карету, разбитую 1 марта 1881 г. и запятнанные кровью сани, в которых довезли Александра II с Екатерининского канала в Зимний дворец. — В Аптекарском переулке попался нам навстречу бывший Симбирец, теперь Константиновский артиллерийский юнкер Ермолов. Как я ему обрадовался. — У меня знакомая мне по московскому съезду деятелей технического образования г[оспо]жа Адлер, и просила заступиться за Московскую учащуюся молодежь: тамошний полицмейстер Трепов десятками и сотнями арестует учащихся под предлогом политической неблагонадежности и, конечно, большинство зря, без достаточных оснований.
25 марта. Понедельник. Утром 27-го. Певчие по недоразумению опоздали; тогда Митя, Иоанчик и Костя с 2-мя псаломщиками стали на клирос и начали петь обедни. По правде сказать, пели плохо.
Мите нездоровилось, он не был на конно-гвардейском параде, а я был. Радуюсь, встречать бывших моих питомцев; таких и в Конном полку нашлось несколько человек: Павлик Мейендорф, рыжий Фролов, Бобриков, гр[аф] Бенигсен. — После завтрака попросил у Царя позволения прислать ему деловое письмо, заранее извиняясь за его пространность. Послал его днем. С тех пор все ждал, не черкнут ли мне он двух-трех слов в ответ, но вот уже 27-е число, а ответа нет. Послать доклада воен[ному] м[инист]ру, не имея предварительно одобрения Государя, не решаюсь.
Обедал у Преображенцев. Был там французск[ий] полк[овник] Маршан.
27 марта. Среда. Утром в пятницу на 5 неделе поста. — в среду в Гл[авном] Управлении являлся мне Нижегородский директор Дамье, сам попросившийся в Петербург. Я ему высказал свои сетования на положение дел в его корпусе и опасения, что воен[ный] м[инист]р, узнав из доклада Алексеева о беспорядках, не захочет держать его директором; тогда мне трудно будет его отстоять. Доклад воен[ному] м[инист]ру с представлением двух журналов заседаний моего Педагогического комитета (по вопросам о переводах испорченных кадет и о Вольской школе) я подписал и взял к себе на дом. Днем написал Царю, спрашивая, подавать ли доклад Куропаткину, или ожидать каких-либо указаний. Вернувшись из Соляного городка с офицерских курсов, прочел следующий ответ Государя: «Милый Костя, по-моему, Ты обязан идти обычным путем, т.е. представить военному мин[ист]ру доклад.
Я не могу вперед высказаться относительно своего мнения.
Главное, чего я не желаю — это перемен или реформ, даже частных, в воен[но]-учеб[ных] зав[едениях]. Дело, слава Богу, идет в них недурно; а это самое важное.
Сердечно Твой Ники».
Меня отчасти обрадовал этот ответ: разрешение представить доклад приближает развязку. Но я и значительно смутился: что значит слово «обязан»? Не есть ли это намек на непосредственное мое обращение к Государю, помимо Куропаткина? А нежелание реформ? Что это? Благоприятное для меня недопущение новых стеснительных условий, созданных вопреки существующему закону приказом 22 января? Или намек на мои убеждения, высказанные Государю еще в январе, о необходимости отделения моего Гл[авного] Управления от воен[ного] м[инистерст]ва? — Или же, наконец, Куропаткин представил Царю один из моих докладов, а именно о старших кадетах, выставляя его как введение крупной реформы? Можно толковать и так, и иначе. Опять я заволновался и долго не мог заснуть.
Продолжение следует...
Journal information