июнь 1877
[1879 год]июнь 1879
июль и август 1879
сентябрь и октябрь 1879
[1880 год] март 1880
апрель и май 1880
июнь 1880
июль 1880
осень 1880
[1886 год] июнь 1886
июль 1886
август 1886
сентябрь 1886
октябрь 1886
[1888 год] август 1888
сентябрь 1888
октябрь 1888
ноябрь 1888
декабрь 1888
[1889 год]январь 1889
февраль 1889
март 1889
апрель - май 1889
[1890 год]январь 1890
февраль и март 1890
ноябрь 1890
декабрь 1890
[1891 год]зима 1891
весна 1891
лето 1891
осень 1891
[1893 год]зима 1893
весна 1893
осень 1893
[1896 год]зима 1896
весна 1896
[1899 год]зима 1899
1 марта (17 февраля). Вторник. 16. Вчерашний день один из счастливейших в моей жизни: в 2 ч. в Академии началось заседание Отделения русск. языка и словесности, в которое были также приглашены Непр. секретарь, сенатор Кони и композиторы Римский-Корсаков и Глазунов. Из сорока сочинений, присланных на конкурс, комиссия после долгих прений остановилась на двух стихотворениях; из них одно более удовлетворяло потребности композитора, а другое имело преимущество в литературном отношении. Сначала решили вскрыть конверт с именем автора первого сочинения; это оказался некто неизвестный в литературе врач Давид Львович Мандерштейн (кажется, так). Но этим не удовлетворились и единогласно решили вскрыть и другой конверт, приложенный к стихотворению литературно более совершенному, там оказалось имя K. P. В это время я, нарочно не принимавший участия в заседании, ходил по академическим залам, где развешивались картины выставки Общества Петербургских художников. М. И. Сухомлинов пришел сказать мне об одержанной мною победе. Я перекрестился. Мне везет удивительно! Я точно родился под счастливой звездой.
4 марта (20 февраля). Утром.Пятница. 19 февраля. Вчера был у меня градоначальник Клейгельс. Я спрашивал его, не знает ли он чего о пострадавших в свалке с полицией студентах. Он положительно отрицает это. Удивительно, непонятно и противно!.. Были у меня Фаминцын и Бекетов, просили устроить им аудиенцию у Государя и подали письменное об этом прошение. Я послал его Царю, который написал на нем: «Могу принять их завтра в 2 1/2».
12 марта (28 февраля). Прощеное воскресенье. Мраморный. Утром.Суббота. 27. Академик Фаминцын был у меня и сказал, что опять подал Государю письмо через дежурного флигель-адъютанта. Дело в том, что, несмотря на производство генер.-адъютантом Ванновским назначенного Государем расследования, м-во народ, просвещения, и одно оно, продолжает высылать студентов, и в значительном количестве. Я знаю достоверно, что эти высылки производятся крайне бестолково, без достаточных оснований и безо всякой вины. Фаминцын в письме, написанном прекрасно, сдержанно и с достоинством, умоляет Государя прекратить эти высылки, угнетающим образом действующие на молодежь, за спокойствие которой опять нельзя ручаться. Так больно и обидно!
13 марта (1 марта). Утро. Первый день после поста.
Воскресенье. 28 февраля. Всеподданнейшее письмо Фаминцына дало мне повод встревожиться за его автора. Несомненно, что он бельмом засядет в глазах министров Внут. Дел и Народ. Просвещения, которые чего доброго набросят на него тень «политической неблагонадежности» этого «слова и дела» наших дней.
31 марта (19 марта). Утром.Четверг. 18. Мне приходится слышать, что если бы я был министром просвещения, то беспорядков среди студентов не было, что я среди молодежи популярен. Да я и сам думаю, что, пожалуй, сумел бы с ними справиться; я люблю молодежь и доверяю ей. Но нет, я не попаду в министры; меня в высших сферах считают либералом, мечтателем, фантазером и выставляют таким перед Государем, и он, думается мне, сам приблизительно такого же обо мне мнения. Он не видит во мне того, за что меня выдвигают в общественном мнении, во мнении не правящих классов; у Царя, кажется мне, есть против меня некоторое недоверие; по крайней мере, за четыре с половиной года его царствования он ничем не показал мне своего доверия, я не получил ни одного самостоятельного назначения, не считая разве Пушкинской юбилейной комиссии. Назначение членом Комитета Финансов не в счет, его придумал Витте. Честолюбие и тщеславие, этих два моих скрытых качества, возбуждают во мне желание занять ответственное место в Государственном управлении; но рассудок подсказывает, что сам Государь бережет меня от этого. Будучи министром, я бы лишился возможности заниматься своими любимыми трудами. И все-таки где-то внутри, в самых затаенных закоулках души, гнездится дурное чувство обиды на то, что мною не хотят пользоваться.
1 апреля (20 марта). Утром.
19 марта. Пятница. Распоряжением министра Просвещения все студенты здешнего университета уволены с представлением им права подать заявления о поступлении вновь. Не понимаю эту меру, одновременно карающую и виновных — меньшинство — и правых, которых, несомненно, гораздо больше. Как будто министерство создано не для того, чтобы давать, а для того, чтобы отнимать просвещение!
5 апреля (24 марта). Воскресенье. 21. Принимал по делам московского Политехнического музея товарища министра Финансов Коковцева и узнал от него любопытные подробности о последних событиях. Государь прислал министру Финансов какую-то безымянную записку, в которой он, Витте, назывался главным виновником вновь возникших беспорядков среди учащейся молодежи, как автор предложения прибегнуть не к крутым мерам, а всестороннему расследованию, его же, Витте, обвиняли и в том, что он приложил все старания к наибольшему распространению этого его мнения, поданного в совещании министров. Коковцеву не известно, кто подал Государю эту записку; Витте полагает, что это дело Горемыкина.
После того, в среду 17-го было у Государя особое совещание для обсуждения вопроса, следует ли допускать в Россию иностранные капиталы. Царь вышел к собравшимся министрам, видимо, расстроенный — вероятно, университетскими беспорядками.
В заседании он сказал, что прежде считал вредным прилив в Россию чужих капиталов, что потом он стал склоняться на сторону мнения Витте, который в этом приливе видит только одну пользу, а впоследствии, под влиянием различных записок и отдельных мнений снова поколебался в своих суждениях.
Витте говорил необыкновенно убедительно, горячо и ясно. Большинство согласились с ним. Противного мнения держались Куропаткин и граф Муравьев. Первый, как и всегда, говорил с замечательным красноречием, но с помощью громких слов, как, например, честь, достоинство России, патриотизм и т. п., старался опровергнуть доводы Витте. То же делал и Муравьев, читая по писанному свое мнение, не имеющее никакого значения. Государь остался на стороне министра финансов, и было решено не препятствовать притоку в Россию иноземных капиталов. В тот же день все министры были приглашены на совещание к Горемыкину. Он начал с того, что попросил Витте посоветовать, как быть с университетами. Витте, сильно раздраженный анонимкой, направленной против него и поданной Государю запиской, резко ответил, что не за чем к нему обращаться за советом, что он выдает финансы, а что если надлежащие министры не знают, что им делать и как управиться с учащимися, да еще во всех этих брожениях непременно хотят найти политическую подкладку, то лучше всего закрыть все учебные заведения. Не приняли ли эту злую иронию за совет, которому надо последовать?
11 апреля (30 марта). Тяжело на душе, сердце болит за бедную молодежь. Недавно Павел говорил Мите, что университетские непорядки истекают из политической пропаганды и что если не принять самых строгих мер, то можно дождаться повторения 1 марта 1881 года. Полагаю, что этот тупой взгляд на современные дела внушен Павлу Сергеем из Москвы. Неудивительно, если такого мнения держатся и некоторые государственные люди. Расстроенный этим мучительным вопросом, я вчера был у Витте и целый час говорил с ним. Услыхал я от него ужасные вещи. Витте осуждает карательные меры, высылки, аресты, применяемые направо-налево и притом бестолково. Другой лагерь состоит из трех человек: Победоносцева, Горемыкина, всем старающегося ему подслужиться, и Боголепова. Они сумели «подействовать» на Сергея, который всегда склонный преувеличивать политическую неблагонадежность учащих и учащихся, из Москвы то и дело пишет «зажигательные письма»... Горемыкин сам посылает в толпу учащихся своих сыщиков — agents, — сеющих там волнения, сам печатает и распространяет возбуждающие умы воззвания, и, когда эти меры приводят к смятению и беспорядкам, нашептывает Государю, что студенты и прочие учащиеся в высших учебных заведениях — это враги отечества и самодержавия...
9 мая (27 апреля). Утром.Понедельник. 26. Начал вчера списывать свои стихотворения, написанные после издания 1889 г., в чистую тетрадку, и в том порядке, в каком хочу выпустить книжку. Всего будет в ней 40 пиес. Жидковато для целого десятилетия 1889-1899, но что же делать! Разбил стихотворения по отделам: таких отделов будет 8. В первом, «У берегов», 6 пиес, во втором, «Весна и Лето», — 5, в третьем, «Ночи», — 6, в четвертом, «Осень», — 7, в пятом, «В строю» — 5, в шестом, без заглавия — 3, в седьмом, «Послания и стихотворения на разные случаи», — 6 и, наконец, в восьмом, Переводы, — 2. Вчера списал стихи в три первые отдела.
14 мая (2 мая). Воскресенье. Царь сказал мне, что пришлет проект указа министру финансов о создании близ Да-лянь-ваня нового русского города, которому надо дать имя. Предложены различные названия, но они не нравятся Государю, и он поручил мне придумать какое-нибудь, пригласив, если я найду нужным, и академиков. Желание Государя состоит в том, чтобы имена Александр и Николай не входили в эти названия, чтобы по возможности в него вошло слово «мир» и чтобы оно было удобопроизносимо иностранцам.
22 мая (10 мая). В день приезда в Стрельну.
Воскресенье. 9. На военном транспорте «Бакан», который везет ученую экспедицию Академии на о-ва Шпицбергена, был вчера утром напутственный молебен. «Бакан» стоял в Неве, пониже Николаевского моста; я там был, прослушал молебен, осмотрел транспорт и пожелал плавающим счастливого пути.
Днем с Мама на публичном акте в Консерватории.
Написал Царю о том, что в Отделении русск. языка и словесности, которому я передал Государеву волю о приискании названия для созидаемого на Квантунском полуо-ве нового города, придумано имя: Мирный. Оно одновременно пришло в голову и Майкову, и мне.
31 мая (19 мая). Утром в лагере.
Вторник. 18 мая. Почти не выходил вчера из барака, только утром был на передней линейке, на смотру охотничьей команды, да ходил завтракать и обедать в собрание, причем был в меховом сюртуке. С утра 10 градусов, потом дождь, после полудня подул пронизывающий северный ветер и температура спустилась до +5. У меня горло болело, непогода подействовала на меня удручающим образом.
Чувствую себя преплохим полковым командиром, мало сведущим, мало власть имущим. Надо бы мне улучшить в полку стрельбу, как это сделал Васмунд в Измайловском полку в 1890 году; кажется, я бы должен был у него научиться, но стрелковое дело и не любо мне и не хорошо знакомо, я совершенно неспособен на всякую технику. Кроме того, я весьма склонен к лености, охотно сижу дома, не делая движения. Для здоровья вредно, и производит уныние. Безвыходно оставался вчера в бараке с 1 часа до 8 часов.
Начал читать книгу Григоревского о Черногории на случай, если меня послали бы в эту страну.
Продолжение следует...
Journal information